ПАСТУШЬЯ ДУДКА

Ханум Сардарова, ученица 5 «Б» класса МКОУ «СОШ № 8» г. Избербаш, победитель и призер многих творческих конкурсов, приняла участие в Международном конкурсе сочинений «Без срока давности». На этот раз она представила свой рассказ «Пастушья дудка», посвященный детям военных лет. В основу рассказа легли реальные события, переосмысленные и воплощенные в сочинении о дружбе, о любви к Родине, о гордости за тех, кто победил в суровой схватке с фашизмом.

Работа юной конкурсантки под руководством учителя русского языка и литературы Зариты Сардаровой получила высокую оценку жюри на муниципальном и региональном этапах. Заняв первое место в Дагестане, она представляет республику на заключительном этапе в Москве. Пожелаем удачи Сардаровой Ханум в её творческих начинаниях.

– Сколько воды утекло с тех пор? – сказал седобородый горец, не глядя на внука, который сопровождал его.

Старый Нурали часто приходил сюда один и подолгу сидел на корявом пне под ореховым деревом, молча смотря на окутанные снегом горы. Затем доставал из глубокого кармана штанов сверток из грубого сукна, медленно и бережно разворачивал, видимо, очень дорогой ему предмет. Внимательно, как в первый раз, рассматривал его со всех сторон. Это была пастушья дудочка, очень старая, судя по её потемневшим отверстиям. Потом Нур-буба (так с любовью и почтением называли его в родном ауле) затягивал мелодию, перебирая дрожащими пальцами отверстия на поверхности незатейливого инструмента. И звуки этой мелодии разливались в холодном горном воздухе и уносили мысли старца куда-то далеко-далеко.

Кто знает, где была душа старого чабана в это время, какие воспоминания заставляли скупую слезу горца перекатываться из одной глубокой морщины в другую. Когда мелодия затихала, Нур-буба долго ещё сидел с закрытыми глазами. И, казалось, сама природа замолкала, словно не хотела мешать старику. Только ручей, как время, которое невозможно остановить, продолжал свой путь, журча и переливаясь под лучами утреннего солнца.

И сегодня старый Нурали, сомкнув глаза, затянул ту же мелодию. Его внук, которого он назвал в честь своего друга детства Павлом, молча сидел рядом (в горах младший не должен перебивать или говорить первым).

После продолжительного молчания Нур-буба обратился к внуку:

– Сынок, я тебя приводил сюда часто. Стар я теперь, и, думаю, пора тебе рассказать. Видишь эту свирель. Она мне очень дорога. Это память…

Павел понял, что дедушке нелегко говорить. Он сел рядом, взял его дрожащие холодные руки в свои большие ладони и тихо произнёс:

– Говори, буба. Не сомневайся, я всё сделаю, как надо.

– Мне сказали, – заговорил старик, – что ты собираешься завтра на Украину. Поезжай, внук мой, это твой долг. Когда-то мне пришлось побывать на украинской земле. Только я был тогда ребенком. Моего отца – чабана, как ударника труда, отправили в Ростов в санаторий на заслуженный отдых и лечение. Он не знал русского языка и взял меня с собой. Мы и подумать тогда не могли, что нас ждёт…

И старец поведал внуку всё то, что долгие годы не давало ему покоя…

На пятый день мы узнали о том, что началась война, и стали собираться домой. Но немецкие самолёты и днём и ночью бомбили все дороги. И отец мой, узнав о том, что в военкомате собирают ополчение, записался добровольцем, а меня оставил в санатории, поручил медсестре тёте Наде, которая забрала меня к себе. Больше я своего отца никогда не видел. Тётя Надя сказала, что он ушёл вместе с её мужем и сыном, а мне велел дожидаться его. Скоро мы уехали в деревню, где жили её родственники и где я познакомился с Павликом, племянником тёти Нади.

Жизнь в деревне напомнила мне наше село в горах. Здесь также вставали с первыми лучами солнца и до заката трудились. Как только начинали передавать сводки с фронта, все собирались у дома сельсовета и потом озабоченно, тихо что-то обсуждали. Женщины плакали.

С каждым днём взрывы снарядов и рокот пулемётов слышались всё отчетливее, и это означало, что немцы уже близко. А через несколько дней мы проснулись от страшного рокота мотоциклов и лязга гусениц немецких танков.

Старики, женщины с младенцами, дети, подгоняемые немцами и их остервеневшими собаками, с плачем и криками бежали на окраину деревни. Тетя Надя приказала мне и Пашке бежать в лес. Мы, нырнув в окно, побежали огородами.

До вечера из деревни доносились плач, крики, лай собак, стрельба. Языки пламени касались облаков. Под покровом ночи мы пробрались в деревню, где уже хозяйничали фашисты. Тетя Надя рассказала, как немцы расстреляли оставшихся в деревне мужчин, заперли стариков и детей в бараке и заживо их сожгли, на машинах увезли женщин и подростков, согнали всех остальных и зачитали им свои указы, предлагая сотрудничество, требовали выдать евреев, коммунистов. Потом разогнали всех по домам.

Среди ночи мы с Пашкой услышали, как тётя Надя привела соседских детей и спрятала в подполе. Их было четверо. Старшей – Кире – было четырнадцать, а младшему Никите – два годика. Он постоянно плакал, просился к маме. Но маму и бабушку расстреляли на глазах у детей.

На рассвете в дом ворвались немцы, обыскали дом, перевернули всё вверх дном и ушли, оставляя в тишине утра угрозы, долго ещё доносившиеся, словно лай собак. Мы только вздохнули с облегчением, как на тётю Надю набросился её отец, дедушка Панкрат, требуя выдать еврейских детей. Потом, хлопнув дверью, ушёл, сказав, что идёт в комендатуру. Когда дед вернулся, на его руке была повязка с черным фашистским знаком, через плечо накинут автомат. Самодовольно он положил на стол консервы и шоколад, к которым, кроме него, никто не притронулся.

Тётя Надя, пока дед ещё спал, всучив нам наскоро собранный узелок, наказала Пашке отвести детей в лес. Трава под ногами была еще влажная, дети ёжились от холода. Я нес малыша, который ещё спал и иногда вздрагивал во сне и начинал беззвучно плакать. Я пытался его приласкать. А разве успокоишь ребенка, на глазах которого за волосы таскали мать, пинали сапогами и потом расстреляли?!

Пашка, нахмурив брови, уверенно шагал впереди, он хорошо знал дорогу, по которой каждое утро погонял корову и козу. Корову забрали немцы, а коза бежала следом за нами. Скоро мы нашли место, где собрали шалаш из веток и камыша, там оставили Киру детьми.

Дед перевернул всё в доме, устроил и нам допрос. Он обещал немцам привести еврейских детей. Ничего не добившись ни от нас, ни от тёти Нади, потребовал избавиться от меня – «бусурманского нахлебника». И пригрозил выдать меня за «еврейское отродье». Тётя Надя попыталась его пристыдить, указывая на висевшую на стене фотографию брата, отца Павлика, который первым в деревне ушёл в ополчение. Но даже это не смутило старого Панкрата.

Пришлось и мне, как бы этого не хотела бедная тётя Надя, присоединиться к детям в лесу. А её обязали ходить к немцам и лечить их больных и раненых, потому что дед выдал, что она медработник. Но тётя Надя вскоре это использовала и приносила Пашке сведения, которые тот доставлял в лес партизанам. Старый Панкрат, чуя неладное, часто бил внука, запирал в чулане, морил голодом, пытаясь заставить заговорить. Но это же Пашка!..

Ускользнув от деда, Павел под предлогом пасти козу навещал нас в лесу, приносил детям поесть, теплые вещи. Кира доила козу, и малышу доставалось молочко. А мы тем временем по топким болотистым тропинкам, хорошо знакомым Павлику, пробирались к партизанам и передавали записки с какими-то схемами, цифрами, именами, которые были понятны только им и тёте Наде.

Через несколько дней мне пришлось Киру с детьми привести в партизанский отряд, так как немцы стали прочёсывать лес. И к тому же заболел Никитка. Несколько дней у него был жар, сильно вздулся животик. Два дня и две ночи он, не умолкая, плакал. А ночью притих. Под утро Кира поняла, что её братик, уснувший у неё на руках, умер. Мы его посыпали землёй и сухими листьями. Выкопать могилку не получилось. Услышав лай немецких собак, я поторопил Киру, и мы пошли к партизанам, по пути оплакивая малыша.

Пашка как-то не приходил несколько дней. Вскоре мы узнали, что после переполоха, устроенного партизанами на железнодорожных путях, немцы расстреляли тётю Надю, зверски избили и бросили в подвал Павлика, покусанного до полусмерти собаками. А дед Панкрат продолжал служить немцам и зверствовать. Он пытался выместить зло на своих земляках, которые возненавидели его и проклинали.

В отряде партизан мне и Кире нашлась работа: я ухаживал за лошадьми, у меня это хорошо получалось, а Кира помогала в санчасти. Её братика и сестренку отправили в город в детский дом. Киру убедили в том, что там им будет лучше.

Однажды в отряде я как-то услышал звуки свирели. Это один из бойцов, усевшись на траву под деревом, затянул мелодию, до боли мне знакомую. Я не сдержался и спросил, где он этому научился. Партизан бережно погладил дудку: «Мой друг-дагестанец меня научил. Хороший был человек. Смелый, добрый… Мы с ним на задания ходили. Он меня спас однажды. А вот я не смог…». Тут сильный и здоровенный мужчина вдруг прослезился. Потом тихо сказал: «Вот это от него и осталось. Не смог я его, раненого, унести. Сказал, чтобы я уходил, а сам подорвал себя вместе с немцами… Чтобы я смог уйти».

Я взял дудку из его рук и затянул ту же мелодию. Партизан удивленно посмотрел на меня: «Так это ты? О тебе он мне рассказывал? Ты сам меня нашёл! А я боялся, что не смогу исполнить его просьбу!» С этих пор дядя Коля опекал меня как родного сына.

Поздней осенью, когда выпал снег, партизаны освободили деревню. После немцев остались разруха и пепелище. Но мне здесь было уже все знакомо и очень дорого. Первым делом я хотел найти Павлика.

Какое счастье: он был живой! Вернее, полуживой. Немцы пытали его, добиваясь сведений о партизанах. Но, это же Пашка! Кира выходила его, залечила раны. А главное – душевные раны. Павлик плакал, сжимая кулаки, когда рассказывал, как немцы на его глазах пытали тётю Надю. Но она не сказала им ничего и Павлику напоследок приказала: «Не смей!».

Так, Павлик, Кира и я – украинец, еврейка и дагестанец – привязались друг к другу, помогли избавиться от тоски и одиночества. Мы – дети, которых объединила беда, которых свела война. Разве есть узы сильнее этой дружбы?!

Немцев погнали. Дед Панкрат бежал вместе с ними. И никто больше ничего о нём не слышал и не вспоминал. Так и сгинул из памяти людей навсегда…

А мы, как ни пытались от нас избавиться в партизанском отряде (хотели нас в тыл отправить), продолжили воевать вместе, втроем, до самого окончания войны.

Когда я вернулся в родное село, мне было семнадцать. Грудь моя была обвешана орденами и медалями. Но я привез с собой в Дагестан великую тоску по моим верным друзьям – Павлику и Кире, которые после войны поженились. Каждый год 9 Мая мы праздновали вместе, пока ни случилась новая беда на дорогой мне украинской земле.

Теперь, внук мой, ты отправляешься защищать Украину от врагов. Будь достойным тех, кто погиб за эту землю, освобождая её от фашистов. Сейчас новый враг, но защитник – тот же! Разве можно уступить хотя бы клочок земли, за которую пролито столько крови?! Я надеюсь, ты будешь достойным внуком. Помни: мой отец, твой дед, остался там, на украинской земле…

Сказав это, Нурали-буба замолчал. И полилась мелодия, которую когда-то исполнял его отец на этой пастушьей дудке.